Администрация города Тюмени. ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПОРТАЛ


  • Власть Город Тюмень Экономика и финансы Общество Информация Архив новостей Отправить письмо Поиск по сайту Карта сайта    

Нина Рожина

Девочка с полустанка судьбы

Молоденькая стрелочница Нина Рожина на станции Винзили

Сердцу не прикажешь: оно бьется сильнее, когда она проезжает мимо того полустанка, что приютил на всю войну их большую семью.

И вроде бы уцелел в битве со временем деревянный барак, где они жили… Нет, тут я неправ. Не барак это вовсе - отчий дом для нее, ее братьев и сестер.

Со смотрителем экспозиции Ниной Павловной Еловенко, в девичестве - Рожиной, мы разговариваем на месте ее работы - в тюменском музее ГУВД. Знаю ее не первый год. Но честно признаюсь: такой удивительной и трогательной истории из ее уст никак не ожидал. Потемки в чужой душе бывают таковыми, пока не блеснет солнечный лучик доверия и искренности.

Давайте послушаем Нину Павловну вместе.

- В феврале 1941-го мне исполнилось пять лет. Старшим был Леня. Я - вторая по возрасту среди пятерых детей. Потом - Витя, Зоя, Юра… В 1944-м родилась Фая. И уже в 1947-м - младшенькая - Аля.

Только повзрослев, поняла, как несказанно повезло всем нам. Отец, Павел Яковлевич, начальник разъезда N 16 (место это еще называлось Месяды, где-то между Тугулымом и Кармаком), хоть и носил погоны, всю войну оставался с семьей. Ответственность на нем лежала огромная. Дорога к фронту должна была работать, как часы.

Мама, Пелагея Петровна, обихаживала нас. Кормила, поила, обстирывала. Двигала вперед наше огородное хозяйство, царство сладкой картошки, которую мы любили даже мороженой - из такой пекли лепешки. Не поверите -их вкус помню до сих пор.

А еще мама шила. Выменивала ту же картошку на детскую одежду. Сидела у нашей общей кровати, когда кто-то болел.

Жили в одной из двух половин дома. В большой комнате - родители, мы - в детской. Папа смастерил для нас громадное ложе из настеленных досок - приподнятое над полом и необъятное, как аэродром. Вот тут мы и спали - вповалку, но места хватало всем. А еще папа позвал печника, и тот выложил в детской камин. Не мерзли: в кухоньке стояла русская печь, в большой комнате - круглая «голландка».

Полати в коридоре мы тоже облюбовали для сладкого сна. И поиграть там было можно - но осторожно. Я однажды упала оттуда и сломала ключицу, та срослась неправильно - до сих пор ноет в непогоду.

Наш дом в большой степени держался на маме. Отца видели урывками. Зато сколько было радости, когда мы узнавали утром: папа проснулся! И все, кто помладше, дружно забирались на него, барахтались и шалили. А он - еще сонный, расслабленный, отдохнувший - смеялся и легонько обнимал нас. Так бережно, как умел только он.

Кто-то из начальства прозвал папу «луковым начальником». Лука мы сажали две большие гряды. Товар на продажу, хоть я по малолетству и не знала таких слов.

Папе разрешили иногда возить овощи в Свердловск - когда выдавалось свободное время. Пятеро детей в семье - потому и шли навстречу, не гнобили, не препятствовали. На вырученные деньги покупали, кроме прочего, и ситец. И я, когда чуть подросла, училась шить из него распашонки младшим. Мама усадила меня, пятилетнюю, за швейную машинку: помогай, дочка, пора! Она кроила - я строчила. Почти как из пулемета. Получалось, может, не очень хорошо, но добрая и мудрая мама никогда не ругала. Знала, что все равно научусь.

Хлеб нам возили из Тюмени - раз в неделю. Длинные черные бруски, казавшиеся мне здоровенными. Таких раньше просто не видела. «Аржаной», - одобрительно говори ли родители. Хлеб и правда был вкусный. Мама наловчилась так экономно и точно резать его, что хватало на все семь дней - до нового привоза.

Немножко доставалось и песику, что жил в своей будочке. Чистая дворняжка, но славная - мы в ней души не чаяли.

Вообще, голодом мы в войну не сидели. Картошки накапывали ведер двести, наверное. И складывали в яму-хранилище неподалеку от дома.

Папа не всегда помогал нам копать - служба. В таких случаях мать шутила: «Отец горюет, семья -воюет». Я тогда не понимала скрытого в этих словах глубинного смысла, а просто смеялась: шутка нравилась, мы ее повторяли и хохотали над ней неизменно.

Имели и еще одну кормилицу - корову Милку. Родители при всей занятости сумели, к тому же, завести овечек. Стригли шерсть и носили в деревню, к умельцам, катающим валенки. Вот и ноги у нас в тепле - хорошо!

… Уже после войны с Милкой был смешной случай, за который мне, однако, влетело. Я присматривала за одной из наших младшеньких. А так поиграть захотелось с другими станционными ребятами! Взяла и посадила малышку в пустую, без воды, бочку у дома. А тут корова объявилась, вернулась с пастбища. Пить захотела и сунула морду в бочку. Аля так завопила, что я, перепуганная, прибежала в момент!

В школу ходили в Тугулым за три километра. Отец утром провожал по тропинке до поля, а дальше мы шли сами. Побаивались только вначале, а потом привыкли. Шли-то ватагой. В Месядах были еще дети из семей путейцев. Из Рожиных в этот маленький отряд вошли поначалу Леня и я, а потом стали школьниками и Витя с Зоей. В зимнюю пору дорогой даже играли в снежки!

Мама сшила нам холщовые сумки изо льна с длинной лямкой - надевай через плечо и носи. Удобно!

Чернилами обеспечивал папа - разводил сажу, и получалось сносно. А вот настоящую бумагу увидели нескоро. Павел Яковлевич добывал для нас газеты - писали на них поверх плохонького типографского текста.

Постоянно боролись с нехваткой того или этого. А больше со. вшами. Вот уж напасть! Ревели, когда нас стригли наголо. Потом была еще одна малоприятная процедура. Мама кипятила воду, делала щелок из березовой золы и мыла одну голову за другой. Долой оккупантов!

В школе на лысые головы не обращали внимания и относились к нам, пришлым, хорошо. Учились с нами и дети издалека. Ленинградские, спасенные от смерти. Может, те самые, которых я увидела однажды на нашем разъезде. Прибыли грузовики, что нас встревожило. Но папа успокоил: все в порядке, ждем особый поезд! Вот в нем-то и привезли детей. Папа и другие путейцы несли их до машин. Подумала сначала: неужто такие маленькие, что не ходят? Потом узнала: истощенные, обессиленные, больные.

У одного мальчишки вместо правой руки была культя. Рассказал, что попал под бомбежку, и его ранило. Писал левой, и так здорово, что мы дружно его хвалили и, глупенькие, даже завидовали.

… День Победы я запомнила плохо. В Месядах все обнимались. Женщины плакали. В Тугулыме ходили с красными флагами, а в нашей школе устроили праздничный концерт с песнями и акробатическими номерами.

Детство уходило как-то незаметно. В 14 лет меня взяли ученицей в швейную мастерскую. В 16 работала в Тюмени, шила стеганые фуфайки и штаны. К тому времени мы уже жили в Винзилях. Тут я и на железной дороге успела потрудиться - стрелочницей. А двое братьев освоили со временем профессию машиниста. Дорога нас не отпускала!

Знаете, так трудно привыкнуть к тому, что нет теперь с нами папы и мамы, и всех трех братьев. Трудно, очень трудно без них.

Мы с Зоей живем в Тюмени, Алевтина - в Винзилях, Фаина - в Москве. Вот с ней-то видимся реже, но родственных связей не теряем. Дай бог, на мой юбилей соберемся вместе. И было бы замечательно добраться до «разъезда N 16». Увидеть, как там сейчас, что изменилось.

Отчий дом - он притягивает. Пусть даже от него ничего не осталось. Но есть земля, деревья, тропинки, места, где играли, птицы в небе. И рельсы, по которым катили тогда эшелоны - на фронт и в глубокий тыл. Мы встречали их и провожали. И сосчитать никогда не могли - так много их было.

Рассказ записал Владимир Танков

 
Время выполнения скрипта: 0,1323, запросов к базе: 5
ваш ip: 54.90.185.120